единая оконная компания отзывы  |  скачать мод на майнкрафт
Система обмена баннерами

[Заглавная страница] [Биография] [Интервью] [Тексты песен] [Дискография ] [Статьи] [Музыка]


Б.Юхананов :

" Интервью с Александром Башлачевым. "

Это интервью имело конкретную цель.  Оно было  записано  весной
1986 года для спектакля "Наблюдатель",  который был задуман как
роман о рок-музыканте. Было написана пьеса, и потом она пошла в
такую своеобразную  творческую  разработку  внутри  работы  над
спектаклем. Автор этой пьесы -- Леша Шипенко, и я как режиссер.
Мы вместе работали надо этой темой. Там много всего было сдела-
но. Как раз в это время Саша часто бывал в Москве,  и я решил с
ним встретиться, чтобы накопить звуковой и одновременно смысло-
вой документальный материал для этого  спектакля.  Кроме  того,
была идея,  что Саша будет участвовать в нем... Мы  встречались
в основном ночами, бродили...
     Он был  в очень светлом и прекрасном состоянии.  Его внут-
ренние вибрации были в тот момент,  как мне кажется, на пределе
-- очень позитивны,  и свет шел очень сильно. И вот мы решили у
Андрюши Пастернака в студии ВТО сделать очень качественную  за-
пись с  ним,  а потом с Борей Гребенщиковым специально для этой
работы, чтобы обработать материал и как бы матрицу собрать. Это
не интервью для газеты,  не интервью для журнала,  это парадок-
сальная такая вещь -- интервью для спектакля.  Фактически очень
оригинальный жанр оказался,  ну и по-своему совершенно магичес-
кий.
     В частности,  мы спрашивали про смерть, потому что сам сю-
жет спектакля -- миф. Центральный миф заключался в том, что му-
зыкант исчерпывает  в  себе  музыку и жизнь.  И это я спрашивал
напрямую у Саши,  чтобы получить возможность аранжировки  самой
темы. И получилось так,  что это интервью углубилось в процессе
самого разговора совершенно неожиданно для нас и вышло  на  до-
вольно предельные темы,  не запланированные ни нами, ни Сашей и
не относящиеся к актуальным моментам нашего бытия в это  время.
Тем самым, я считаю, что это интервью как бы оказалось всем нам
продиктованным. Вот этот способ нашего разговора  оказался  нам
продиктованным, я абсолютно в это верю, если говорить серьезно.
     Спектакль был сделан.  Саша умер. Я оставил это интервью в
спектакле. Оно  целиком  идет как фонограмма на протяжении всех
пауз. Все перерывы,  все паузы спектакль жил в квартире.  Спек-
такль, надо признаться, не родился, т.е. он был сделан, игрался
в форме последней репетиции, но в последний момент нам пришлось
уйти из театра Васильева, и получилась такая странная и по-сво-
ему драматичная рифма ко всей этой истории,  записанная там. Он
принял на себя во многом темы, которые обсуждал в себе сам этот
спектакль.
                                           Б.Юхананов
     Б.: Если   говорить   о   явлении   субкультуры,   явлении
рок-н-ролла...  По всей стране,  в каждом городе есть свой кол-
лектив,  который  что-то  делает.  И удивительно -- нет плодов.
Растут деревья,  все что-то выращивают, поливают, и практически
нет плодов.  Явление рок-музыки -- гигантское явление, все зах-
лестнуло, волна за волной идет. Плодов никаких, три-четыре име-
ни, может быть, пять-шесть.
     И эти люди, на мой взгляд, исключают явление рок-культуры.
Они не поддерживают его -- просто исключают, зачеркивают, пото-
му что оказывается,  что все остальные занимаются беднейшей  по
содержанию и нелепой по сути деятельностью.  Почему? Потому что
люди не задают себе вопроса "зачем?",  люди задают себе  вопрос
"как?".  Да как угодно, в каких угодно формах! Но они постоянно
уходят от вопроса "зачем?".  Потому что стоит только задать его
себе,  как оказывается,  что король-то -- голый.  Его даже чаще
вовсе не оказывается.  Мы путаемся в рукавах  чужой  формы  без
конца.
     Я подхожу к музыке безусловно с точки зрения литературной,
с точки зрения идеи, цели прежде всего. И, вероятно, я все-таки
отвечаю себе на вопрос "зачем?".  Это главный вопрос. А на воп-
рос  "как?"  можно отвечать без конца.  И любая форма прекрасна
там, где она должна расти, где у нее есть корни.
     Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обя-
зательно прожить.  Если ты поешь о своем отношении к любви, так
ты  люби,  ты не ври.  Если поешь о своем отношении к обществу,
так ты так и живи. А все остальное -- спекуляция. Спекуляция на
чужих формах,  до которых дошли твои старшие товарищи,  доехали
до каких-то вещей,  до каких-то оборотов, и вот ты тоже начина-
ешь тянуть это дело.  Зачем?  Это все соблазн, великий соблазн.
Конечно,  когда какие-то люди так  здорово  все  делают,  хэви,
хард,  все что угодно...  Действительно интересно,  и все гото-
венькое.  И на готовенькое люди идут.  Но нельзя оправдать сла-
бость мелодий,  текстов,  идей или отсутствие их полнейшее тем,
что это якобы рок-поэзия, якобы рок-культура, и вы в этом ниче-
го не понимаете, это совершенно новое явление. Если это искусс-
тво... хотя "искусство" тоже термин искусственный. Искус... Ес-
ли это естество, скажем так, то это должно быть живым. И с точ-
ки зрения естества, авторского естества, не выдерживает никакой
критики большинство групп,  которые я, например, вижу в Москве,
хожу вот на концерты. В Ленинграде точно так же, в других горо-
дах  -- тем более,  потому что провинция у нас не понимает,  не
чувствует своей души, своих особенностей. Как весь этот русский
рок  так называемый до сих пор не чувствует своей души,  своего
назначения, своей идеи.
     Я в Сибири,  например, встречаю безусловно талантливых лю-
дей, которые не понимают сути своего таланта и пытаются его об-
лечь в чужие для них формы. То есть они шлифуют свой талант, но
совершенно не те грани,  они вычесывают его.  Их  слепит...  Их
слепит то, что привлекает их в западной музыке. Но каждый чело-
век индивидуален.  Каждый человек -- удивительная личность  сам
по себе, если он пытается понять свое место и поставить себя на
это место.
     Вложить свою душу,  а не чужую,  не заниматься донорством,
пить чужую кровь и пытаться пустить ее по своим  жилам.  Ничего
хорошего из этого, как правило, не выходит.
     У нас сложная ситуация в музыке. Если бы мы были обеспече-
ны студиями, возможностью выпускать пластинки, возможностью пе-
реводить идеи в продукцию... Но это другой вопрос.
     Ю.: Но это связанные вещи.
     Б.: Да,  это такая сложность,  которую,  на мой взгляд, не
удалось  преодолеть  никому.  Либо  тебе тратить энергию на то,
чтобы что-то купить,  чем-то зарядиться,  либо...  Или тебе  на
сторублевом "Урале" что-то делать,  или на акустической гитаре.
Такая проблема.  И получается как-то или одно,  или другое.  Мы
постоянно лежащие боксеры. Как только пытаемся привстать, опять
посылают в нокдаун.  Но это  не  нокаут.  Раз  кто-то  пытается
встать, до нокаута еще далеко, и, наверное, нокаута не получит-
ся никогда. В рок-музыке еще достаточно много пороха, я бы даже
сказал,  сырого пороха, который еще нужно сушить. А чем сушить?
Чем угодно,  своими словами,  сухими дровами.  Вот. Понять, чем
его сушить. А без него пуля опять же не полетит.
     Ю.: Ты призываешь вернуться к чему-то изначальному?
     Б.: Я  призываю вернуться,  но по спирали.  В нашей музыке
сейчас происходит процесс, сходный с тем, что происходило в му-
зыке западногерманской или в музыке любой страны,  не говорящей
на английском языке.
     Те молодые люди -- поляки,  или венгры, или западные немцы
-- точно так же реагировали на рок-музыку, как и мы. Но при ус-
ловии, что им было легче это делать. Среда располагала к этому,
они не встречали трудностей, барьеров. Вернее, барьеры были, но
только творческие.  Они сталкивались только с творческими проб-
лемами.  У нас же,  прежде чем добраться до творческих проблем,
нужно ой-ой-ой через какую трясину продраться.
     И, может быть, не стоит тратить силы на то, чего мы никог-
да,  вероятно, не достигнем. Собственно, суть пока не в формах,
а в содержании.  И надо просто возвратиться к  содержанию.  Рок
тоже  родился  не  с усилителем "Фендер" в рюкзаке.  Он родился
точно так же.
     Ю.: Заново родиться?
     Б.: Ну да. Мы еще даже не родились. То, что мы делаем, это
еще не рождение, это эскизы, попытки, макеты. Эмбрионы.
     Ю.: Но на пути к творчеству,  о котором ты говоришь,  явно
возникает социальный фактор, и он нам очень сильно мешает...
     Б.: Безусловно,  мешает. Правда, чувствуется иногда теплый
ветерок, это радует, но это...
     Ю.: Политика пряника и палки.
     Б.: Да, политика одного пряника и пяти палок, я бы сказал.
     Ю.: И этот социальный фактор ведет к вторичности,  к Запа-
ду...  Почему они играют Запад?  Это же и социальный фактор да-
вит.
     Б.: А вот,  по-моему, наоборот. Фактор запретов должен на-
толкнуть на мысль,  что не стоит.  Если мы не можем делать так,
как на Западе, -- хотя бы по формам, -- то и не стоит этого де-
лать. Надо найти содержание свое и вложить его в совершенно но-
вые,  иные формы.  Как это произошло в Западной Германии -- они
сначала тоже стали подражать,  играли на английском языке те же
вещи, что и Битлз, и Роллинг Стоунз, и вся эта плеяда. Потом --
перешли к технологии наивного перевода.  То же и у нас,  и  это
был  прогрессивный шаг -- технология наивного перевода,  пели о
том же,  о чем пели за кордоном,  только по-русски --  пытались
перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты, что ли...
Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем,
мы будем петь о жизни в Москве.  Но это все равно не то, это не
жизнь в Москве,  это не жизнь Москвы,  не жизнь наших улиц,  не
жизнь наших площадей. И тем более не жизнь третьей столицы. Вот
есть Ленинград,  Москва, и существует третья столица -- это вся
Россия. И получалась не жизнь третьей столицы, а придуманная, в
общем, жизнь.
     Но это все естественно, это все болезнь роста.
     Ю.: Когда ты говорил обо всех, ты одновременно говорил и о
себе.  Но  ведь  ты не можешь существовать на энергии отказа от
того, что другие не нашли. Значит, ты что-то нащупал.
     Б.: Это смело сказано,  но мне кажется,  что я пытаюсь это
делать.  Я хочу связать новое содержание,  ветер времени, ветер
сегодняшних, завтрашних, вчерашних дней... собственно, это один
ветер. И одно поле. И на этом поле я хотел бы найти свою бороз-
ду,  бросить туда зерно своего представления о тех или иных ве-
щах, происходящих вокруг меня. И чтоб зерно дало росток.
     Конечно, это  не  будет принципиально новая форма,  потому
что принципиально новые формы невозможно придумать.  Это  будет
развитие прежних. Частушка и рок-н-ролл -- я просто слышу, нас-
колько они близки.  Когда я слушаю Боба Дилана,  я слышу в  нем
русскую  песню,  и  не только русскую народную  песню, я просто
слышу в нем корень и вижу, что от этого корня идет.
     Почему негритянская  музыка  нам близка,  мы же никогда не
были в Африке...  Но мы чувствуем, что это естество, что это не
искусство,  что это не придумано.  Главное,  чтобы пела душа. А
там будет видно, какая твоя душа. Ты не думай о том, как это --
петь,  заставь петь свою душу,  и все. Как бы она ни спела, это
окажется верным.  Если она будет брать чистые ноты и ты не  бу-
дешь ей мешать.
     И я не придумываю форм, тут поиск-то нерациональный, раци-
ональный обязательно приведет в тупик.
     Ю.: У тебя есть чувство отпущенного времени?
     Б.: Отпущенного мне времени?
     Ю.: И тебе, допустим.
     Б.: Я бы сказал так. Я бы сказал, что нужно туже вязать ту
нить времени,  ту,  которая связывает каждого из нас со всеми и
со своим временем. Если ты ее потеряешь, то все.
     А собственно,  любой нечестный поступок,  любая спекуляция
ведет к потере.
     Ю.: В чем содержание спекуляции?
     Б.: Содержание в том,  что люди не отвечают себе на вопрос
"зачем?", просто бегут от этого вопроса. Потому что стоит толь-
ко поставить вопрос -- зачем?  -- и все.  Может оказаться,  что
действительно незачем.  Просто незачем, и пора идти домой и за-
думаться.
     Ю.: А с чем связано у тебя это "зачем"?
     Б.: Совершенно с конкретным понятием.
     Ю.: Выговорить эту жизнь?
     Б.: Нет. Жизнь так прекрасна, жизнь так велика, что ее ни-
когда никто не выговорит.
     Ю.: Но разве искусство не бесцельно?
     Б.: Конечно,  нет.  Искусство связано с любовью. Ты должен
делать то,  что ты любишь. Любить то, что ты любишь в этой жиз-
ни,  и об этом петь.  Ты не можешь врать в любви. Любовь и ложь
--  несовместимые  вещи.  Если я люблю,  я стараюсь находить те
слова, которыми мне не стыдно говорить о своей любви.
     Ю.: Но там, где любовь, там же и ненависть.
     Б.: Ненависть -- это особенная любовь. Любое чувство заме-
щано  на любви,  и тот же страх...  Любое чувство так или иначе
представляет из себя ту или иную форму любви.  Ненависть -- это
просто оскорбленная  любовь.  И  нужно петь о любви,  о любви к
жизни... или о нелюбви.  Но факт тот, что ты готов бы полюбить,
да вот,  к сожалению,  пока не можешь. Что-то не позволяет, со-
весть тебе не позволяет любить те или иные вещи, пока они нахо-
дятся в том виде, в котором они находятся. Не стоит мутить воду
в себе.  Любовь -- она может быть сколь  угодно  грубой,  сколь
угодно ненавистью, жесточайшей даже ненавистью, но это не будет
жестокостью. Жестокость только  тогда,  когда  нет  выхода.  Ты
сколько угодно можешь ткнуть человека лицом в ту грязь, в кото-
рой он находится,  вымазать его в том дерьме, в котором они си-
дит. Но  потом  ты должен вывернуть его голову вверх и показать
выход, дать ему выход.  И это зависит от тебя и от  того,  нас-
колько он тебя поймет. Ты обязан говорить так, чтобы тебя поня-
ли те,  на кого ты собираешься повлиять.  Ты обязан делать так,
чтобы поняли тебя и поняли твою любовь. Ты должен заразить сво-
ей любовью людей, дать понять людям, плохим людям, что они тоже
хорошие, только еще не знают об этом.  Я говорю о себе,  потому
что я очень люблю жизнь,  люблю страну,  в которой живу,  и  не
мыслю себе жизни без нее и без тех людей,  которых я просто ви-
жу. Я всех люблю на самом деле,  даже тех,  кого ненавижу. Едва
ли я смогу изменить их своими песнями,  я отдаю себе в этом от-
чет. Но ничего не проходит бесследно. И пусть это будет капля в
море, но  это будет моя капля и именно в море.  То есть я ее не
выпью сам.
     Если я брошу свое зерно, и оно даст всходы, и будет не од-
но зерно,  а -- сколько там в колосе зерен,  десять,  или трид-
цать, или пятьдесят, -- я считаю, что прожил не зря. Это и есть
цель. Я пытаюсь,  слушая свою душу,  не глушить ее и петь  так,
как поется.  И ничего не придумывать!  Это моя беда,  если есть
цель и не поется.  Так бывает, потому что не всегда хватает та-
ланта сочинять музыку,  стихи и заниматься творчеством.  Но это
невероятно вредный предрассудок -- связывать любовь и талант со
сферой искусства.  Все,  что сделано без любви, не нужно жизни.
Ты хочешь делать музыку,  а у тебя это не получается. И тут не-
чего плакать.  Просто  надо  понять,  что это не твое место,  и
найти свое. Не знаю, где, но там, где не хватает честных людей,
а честных людей не хватает везде. Если ты чувствуешь в себе лю-
бовь, ты люби и рассказывай о ней.  Если ты что-то  ненавидишь,
а, как  мы  поняли,  это тоже любовь,  рассказывай об этом.  Но
честно, слушая себя, не пытаясь придумывать какие-то немыслимые
образы, совершенно  самопаловые культуры создавать.  Жизнь есть
жизнь, и она не простит тех, кто думает о ней плохо. Только тех
она не простит. Жизнь свое возьмет. И поэтому мне не нужны пес-
ни, в которых я не слышу любви.  Это пустые песни, даром убитое
время,  даром прожженная жизнь.  Это называется "коптить небо",
действительно сжечь себя,  свои дрова, но сжечь их впустую. Ни-
чего у тебя на плите не стояло,  и ты просто прокоптился. Это и
называется "коптить небо". А небо коптить не надо, его цвет нас
пока устраивает.
     Ю.: А из тех песен, которые ты слышишь, ты хоть где-то на-
ходишь то, что можешь взять?
     Б.: Конечно.  Я очень люблю Бориса Гребенщикова, хотя мы с
ним совершенно разные люди.
     Ю.: Он поет о любви?
     Б.: Безусловно.  Он  поет о своей любви.  А я уважаю любую
любовь. Понимаешь? Любую.
     Ю.: А у Макаревича?
     Б.: И у Макаревича тоже о любви.  И у негров  с  Ямайки  о
любви. Я нахожу это у всех, у кого о любви.
     Ю.: А глум может быть любовью?  В наших корнях та же  час-
тушка, подчас там и глум есть,  и ерничество. В наших корнях не
только любовь и не только ненависть. Или только любовь?
     Б.: Не  существует  чистой  любви во плоти.  Всегда что-то
примешивается.  Невозможно играть на одной  ноте,  скажем  так.
Есть некая доминанта и вокруг нее масса того, что составляет из
себя музыку.  Любовь,  скажем, как тональность. Если задать как
тональность любовь, взять некую верную ноту-любовь, которая бу-
дет единственно верной и определяющей нотой, то все, что вокруг
нее,  -- все это и будет жизнь. Но на одной ноте ничего не сыг-
раешь.  Точно так же как одной  любовью  совершенно  невозможно
жить.  Это определяющая сила, самая великая сила. Любовь в каж-
дом из нас есть любовь к одной и той же жизни.  Но в каждом  из
нас и все, что плюс к любви, что в тебе еще есть. Поэтому можно
долго рассуждать:  глум -- любовь или не любовь.  Это уж  какой
замес,  какое в тебе тесто!  Тесто же бывает совершенно разное,
смотря для чего -- пирожок испечь,  или длины,  или белый хлеб,
или черный. Все это нужно в жизни. Но в основе все равно зерно.
И любовь есть зерно, а все остальное зависит от того, какую за-
дачу ты перед собой ставишь.  И надо понять, какая задача перед
тобой стоит,  какая дорога тебя ведет,  куда тебя дорога ведет.
Она же тебя именно ведет,  ведет за душу. Как тебя мама за руку
ведет, так и дорога ведет тебя за душу. И ты иди, шагай.
     Ю.: Ты хочешь жить по своей дороге.  Скажи,  вот ты сейчас
как затеял свою жизнь?
     Б.: Да знаешь,  я дышу и душу не душу. Я стараюсь не врать
ни в песнях,  ни в жизни, я стараюсь не предать любовь. Это са-
мая страшная потеря -- потеря любви,  любви к миру,  к себе,  к
людям, к жизни.  Я это только обретаю.  Я жил всю жизнь больным
человеком, темным,  слепым, глухим. Я очень много не понимал. И
вот я просто понимаю тех людей, которые занимаются музыкой.
     Ю.: А встречались ли тебе  гении-разрушители?  Которые  на
вопрос: имеешь ли право?  -- могут ответить:  нет,  не имею, но
могу. И разрушает он гениально.  И, может быть, в этом разруше-
нии он открывает какую-то жизнь?
     Б.: Любое разрушение  естественно.  Истина  рождается  как
еретик, а умирает как предрассудок.  И этот предрассудок иногда
нужно разрушать.  Я убежден,  что человек, имеет ли он право на
разрушение или даже не имеет, он наверняка разрушает предрассу-
док. Ни один нормальный человек не станет разрушать ту или иную
истину, не станет топтать росток.  Сухие деревья он будет дейс-
твительно обрубать, чтоб дать дорогу новым.
     Ю.: Он может уничтожить себя как предрассудок?
     Б.: Понимаешь,  в конце жизни каждый уничтожает  себя  как
предрассудок.
     Ю.: Все-таки ты рассказываешь бой. Если он идет... что бу-
дет дальше?
     Б.: Если пользоваться сравнением с боем,  то каждый  нахо-
дится на линии фронта,  буквально,  действительно на передовой.
Каждый музыкант находится так или иначе на передовой.  Но самое
главное --  не  быть слепым и не ждать ни от кого приказов.  Ты
можешь сидеть в окопе,  и все уйдут вперед,  а  ты  все  будешь
ждать приказа.  Каждый должен сам себе скомандовать:  вперед! в
атаку! А для того,  чтобы атаковать,  надо знать,  куда бежать,
нужно знать цель. Видеть реальную цель, которую ты должен пора-
зить. Но, конечно, у всех свои функции, свои задачи -- есть са-
перы панк-рока,  есть гусары,  есть пехота,  есть  истребители,
есть бомбардировщики. И единого фронта быть не должно. И поэто-
му я несчитаю,  что все должны заниматься тем,  чем я или Борис
Гребенщиков.  Таким  образом мы просто оголим остальные участки
фронта. Но речь идет о том, чтобы все-таки держаться этой линии
фронта, видеть пред собой цель и не сидеть в окопе.
     Ю.: Ты хочешь быть с гитарой или с группой?
     Б.: Я не могу решить сейчас,  нужно ли мне создавать груп-
пу. Из кого? Я не могу делать это формально, не в туристическую
поездку собираемся.  Лично у меня нет таких людей,  они ко  мне
как-то не пришли.  Если появятся, я скажу -- очень хорошо, если
придет человек и сыграет так, что я почувствую, что он меня по-
нял душой,  у него душа в унисон с моей. Если получится, я буду
рад, это будет богаче...  Если будут друзья и они будут  любить
то же самое,  значит,  мы будем сильнее. Но я могу петь с гита-
рой.
     Ю.: Мир,  в котором ты живешь,  -- какой он? Или каждый из
нас существует в своем мире?
     Б.: Я  тебе скажу еще раз,  что начал ответ на этот вопрос
год назад.  На этот вопрос нужно отвечать всю жизнь. И человек,
взявший в  руки гитару, начал ответ,  начал беседу с теми,  кто
рядом с ним.  То есть он решил,  что его душа вправе говорить в
голос. Вот,  собственно,  зачем? Затем, чтобы ответить на  этот
вопрос -- "зачем?".  И я буду отвечать на него всю жизнь.  И  в
каждой песне  я  пытаюсь ответить,  и каждым поступком,  каждой
встречей. С утра до вечера, каждый день. Это работа души -- от-
вет на  вопрос,  в  каком мире ты живешь и  каким ты хочешь его
видеть. Ну и давай я еще так отвечу.  Я скажу, что живу в мире,
где нет одной волшебной палочки на всех,  у каждого она своя. И
если бы все это поняли,  мы смогли бы его изменить. Мир стал бы
для каждого  таким  прекрасным,  какой он и есть на самом деле.
Как только мы поймем,  что в руках у каждого волшебная палочка,
тогда она и появится в этом мире.  Это утопия,  казалось бы. Но
за этим будущее.
     Ю.: А скажи, ты мог бы уйти, вот как в этой пьесе... У те-
бя бродячая жизнь сейчас.
     Б.: Да, конечно, я у жизни в гостях.
     Ю.: А ты хотел бы получить вдруг такую дачу с аппаратурой?
     Б.: А кто против?  Никто не говорит о том, что нужно отка-
заться от еды,  от одежды,  надеть вериги и ходить по мукам. Но
какой  ценой?  Вопрос.  Конечно,  я был бы рад,  если бы мне не
пришлось задумываться о том, где я завтра запишу свои песни. Но
раз это не так,  я принимаю все как есть.  Мир прекрасен. Жизнь
прекрасна.
     Ю.: А как тебе кажется, в этой стране вообще возможен рок?
     Б.: Есть формы рок-н-ролла,  блюза, и мы должны вырасти из
них, любим-то мы все равно немножко другое, это естественно, мы
должны петь о том, что любим, но при условии, что время не кон-
чается за границами нашей родины.  Везде один и тот же ветер --
попутный.
     Ю.: Я встречал таких людей,  которые стали играть нью-вейв
до того, как услышали его с Запада. Значит, они могут существо-
вать на этих формах?
     Б.: Но в этих формах, как правило... Пожалуйста, я не спо-
рю, дайте, покажите, но ведь этого не происходит. И, естествен-
но, я делаю вывод, что в этих формах наше содержание не держит-
ся.
     Ю.: То есть нужна какая-то принципиально русская?
     Б.: Это  настолько же принципиально, насколько и нет.  Вот
слово времени,  время говорит свое слово. Там его легче словить
и  назвать его -- дать какую-то форму.  Они дух времени поймали
верно.  И,  конечно,  он нас касается.  Но словили-то они его в
своих формах!  Нам надо тот же самый дух времени словить просто
в своих.
     Ю.: Но ведь дух времени -- это не дух нашего времени.
     Б.: Но почему?
     Ю.: В этой комнате один дух;  если она заперта, дух стано-
вится еще более терпким.  А если мы откроем двери и окна, тогда
дух этой комнаты станет духом улицы или пространства вокруг до-
ма. Но пока это пространство спертое, и дух здесь спертый.
     Б.: Правильно,  все правильно. Но ведь и там, и и там воз-
дух,  все равно любой дух замешан на воздухе. "Дух времени" как
воздух.  Тут все очень спорно. Какова любовь? Кто как представ-
ляет себе любовь,  жизнь, у всех свои комплексы, проблемы, лич-
ные там,  детство трудное... Это все другое дело. Если говорить
о каких-то принципах,  все-таки... Зачем ты играешь музыку рег-
гей, ты живешь в Норильске. Раз ты играешь реггей, так ты давай
снимай с себя тулуп и ходи в набедренной повязке  в  Норильске.
Ты должен прожить песню,  проживать ее всякий раз. Но в паруси-
новой шляпе по снегу,  по тайге никто не пойдет.  А раз не пой-
дет, значит, надо петь песни ушаночки и вот этого тулупчика. Ты
не должен делить себя на себя и песню,  это не  искусство,  это
естество. Для меня вот это -- критерий. Ты не можешь внедрить в
себя инородное тело,  как бы оно тебе ни нравилось. Я бы, может
быть,  хотел,  чтоб у меня вырос хвост. Может быть, мне было бы
удобно отгонять им назойливых мух. Но он у меня не вырастет.
     Кто-то, видимо, рванет вперед, кто-то покажет форму новую,
естественную. Тут мы не должны форсировать.
     Понимаешь, истина  никогда не лежит между двумя противопо-
ложными точками зрения,  они всегда истинны.  Всегда существуют
две противоположные друг другу истины, и каждая из них абсолют-
но верна по-своему.  То, что истина лежит где-то посередине, --
это вздор.  Между ними -- не истина,  между ними -- проблема. И
как только ты ее решаешь, эти две истины примиряются естествен-
ным  образом.  К проблеме сразу возникает контрпроблема,  и так
далее.  Утверждая то или иное положение,  мы просто должны пом-
нить,  что существует контристина,  которая безусловно важна. И
когда я  говорю,  что  мы не должны форсировать намеренно,  это
правильно,  но также правильно и то, что мы должны вести посто-
янный  поиск.  Слушать  свою душу.  И когда мы говорим,  что мы
должны на национальной почве что-то делать,  это так же  верно,
как и то,  что мы не должны. Почему, например, я, русский чело-
век,  терпеть не могу славянофилов?  Потому что любое  фильство
предполагает  какую-то фобию.  А я не в состоянии мириться ни с
какой фобией, я вне фобий. То же самое и с формами. Надо учиты-
вать эти две истины и решать проблемы между ними.  Найти содер-
жание сначала.
     Ю.: Сашка!  А как ты произошел? Я не знаю, как точно сфор-
мулировать, чтоб вопрос звучал не совсем банально...
     Б.: Ясно. Почему я решил писать песни? Да? Или что?
     Ю.: Да, вот как это случилось?
     Б.: А почему человек начинает обычно сочинять песни? Я по-
лагаю,  только потому,  что он живет,  живет, и вдруг понимает,
что ему хотелось бы слушать такие песни,  которых нет.  Или ви-
деть картины, или смотреть спектакль. И человек думает: "Почему
же до сих пор никто этого не сделал?". А потом думает: "А поче-
му бы  мне  не сделать это самому?".  И пытается так или иначе.
Надо трезво просто понимать,  можешь или нет. Если не можешь --
не делай,  найди в себе силы,  это гораздо сложнее.  Вот у тебя
душа вырастет в тот момент, когда ты поймешь, что тебе не стоит
этого делать,  тебе  просто  надо работать с собой -- не книжки
там читать,  а понять, кем ты должен быть. Просто быть хорошим,
добрым человеком,  честным по отношению к своим близким, знако-
мым. Это главное, это просто.
     Если любишь постоянно,  с утра до вечера,  каждую секунду,
это просто то, что дает тебе счастье, дате тебе силы жить, силы
радоваться. И быть нормальным, открытым, честным человеком. Это
единственная вещь,  которая всегда с тобой.  Тебе  должно  быть
стыдно делать  дурной поступок,  потому что любовь всегда с то-
бой, как ты можешь ее обмануть,  глушить в себе жизнь.  Глушить
талант, то, что у тебя болит, то, что тебя беспокоит. Может, ты
боишься понять, боишься почувствовать это, боишься справиться с
собой. А душа-то в тебе болит,  душа-то в тебе говорит:  давай,
шагай, что ты сидишь в своем окопе,  все в атаку идут. А душа у
тебя болит потому, что она чувствует, что она не на месте, и ей
надо найти свое место.  А ты ее глушишь,  не слышишь. А она все
равно не уйдет,  все равно в конце концов раскаешься.  Дай Бог,
чтоб было не поздно,  потому что это трагедия  --  не  услышать
вовремя душу.  У тебя -- душа,  любовь над тобой. И должно быть
просто стыдно. Если всем станет стыдно...
     Ю.: Может  ли  быть в твоей жизни история,  когда свет по-
меркнет?
     Б.: Нет, такого не может быть. Еще раз говорю|: это только
от меня зависит.
     Ю.: Ты уверен в том, что ты его удержишь?
     Б.: Конечно.  Я удержу его в своих  руках.  Потому  что  я
только этим и занимаюсь,  и все мои песни,  поступки направлены
на то,  чтобы удерживать свет,  и они с каждым днем должны быть
все более сильными,  чтобы его удерживать.  Тут не проедешь на-
легке с пустым разговором. Я не верю тем людям, кто не страдал.
И даже тем,  кто очень страдал. Тут вопрос в том, что кровь ль-
ется либо напрасно,  либо нет.  И если даже собственная кровь с
человека льется как с гуся беда, ты ничего не понял в жизни. Ты
не извлек урока, твои страдания бессмысленны. А все через стра-
дание -- когда душа болит, значит, она работает.
     "Объясни -- я люблю оттого, что болит,
      Или это болит оттого, что люблю?"
     Невозможно объяснить -- потому что это одно и то же.
     Ю.: Ты  говоришь  о двух истинах.  А свет и тьма -- это не
две истины?
     Б.: Да,  конечно.  Что такое свет и тьма?  Тут очень легко
можно разобраться. Все, что впереди тебя, -- это всегда свет.
     Сначала ты пройдешь половину пути через тьму. потом ты по-
лучишь ровно столько же света.  Человек не расплачивается ни за
что совершенно.  Не бывает, чтобы человек получил что-то в дар,
а потом ему приходится  за  это  рассчитываться,  отрабатывать.
Ничего подобного.  То,  что человек получил, -- это заработано.
Тень -- она всегда сзади. Если ты обернешься, сзади будет тьма,
а впереди всегда будет свет.  Понимаешь,  о чем речь? То место,
по которому ты идешь, всегда тьма. Свет всегда впереди. Граница
проходит прямо по твоим ногам. Если ты шагнул, ты шагнул во ть-
му, но одновременно ты ее и одолел. Почему любой удар ты должен
принимать как  великий  дар?  Потому  что если меня ударило,  я
должен знать,  что это -- удар судьбы.  И его важно понять. По-
нять, для чего нужна эта жертва.  Любой удар -- тебе в спину, и
не нужно оборачиваться,  выяснять и сводить счеты, не нужно, не
стоит -- ты обернешься, а там тьма. И опять ты вернулся к себе,
к прежнему -- любой отрезок пути,  каким бы светлым он тебе  ни
казался, автоматически превращается в темный, как только ты его
прошел -- ты отбрасываешь тень назад.
     Это дар -- любой удар.  Раз тебя бьет, значит, тебе дается
возможность больше пройти, дальше. А если ты не сделаешь, собь-
ешься с курса,  ты все равно вернешься по кругу на то же место.
В другой ситуации,  естественно,  с другими,  может быть, людь-
ми... Но все равно будешь обязательно пытаться ту же задачу ре-
шить. Душа все равно ведет тебя за руку.  Но ты иногда не пони-
маешь, куда она ведет, и немного сворачиваешь. Это ничего, мож-
но сворачивать.  Тут милосердие.  Как сам себя показал,  ничего
кроме этого не получится, никто тебя не накажет больше.
     Это очень трудно -- всякий раз по одному и тому же  месту.
Как только человек начинает чувствовать боль, он сразу начинает
бояться этой боли.  Это талант, талант-то в нем режется, душа в
нем режется для того, чтобы прорвать себя и ощутить себя частью
целого. Не то чтобы слиться,  а по формуле Я + все,  каждый  --
центр, совершенно индивидуальный, совершенно неповторимый.
     Ю.: Вот ты сейчас рассказываешь движение,  а в этом движе-
нии остаются песни, они этим движением рождаются?
     Б.: Они не остаются потому,  что они входят в чужие  души.
Вот перед  тобой песня.  И раз ты ее понял,  значит,  твоя душа
захватила пространство и стала больше,  то есть душа твоя  рас-
тет. А вот потом,  когда человек поймет, что он не просто инди-
видуальность, данность какая-то, а часть всего, когда душа рва-
нет из тела... Ты поймешь, что ты совершаешь еще один шаг в це-
лой цепи шагов,  поймешь,  что ты часть всего и что  все  будет
хорошо. Только не навреди себе,  живи,  работай,  не думай, что
тебя лифт довезет. Лифт никого никуда не довез. Я же, собствен-
но, об этом пою и буду петь.
     Тут вопрос стоит так:  знает ли истину тяжкий путь  позна-
ния, который  нам предстоит пройти?  В принципе,  каждый из нас
знает эту истину изначально,  эту истину знает душа. И пытается
тебе сообщить каждый день с утра до вечера. А ты должен ее слу-
шать, она тебе все скажет,  все даст,  даст силы любовью. Твоей
же любовью.  Чем больше ты отдашь ей, тем больше будет даваться
тебе -- чтоб больше  отдавал.  Она  тебе  постарается  сообщить
всякими путями. В том числе женщина. Что такое женщина? Это еще
один из языков, на которых с нами говорит мировая душа.
     Ю.: Господь.
     Б.: Ну да. Язык. Один из самых важных Его языков. Он с на-
ми  говорит всякими разными приметами,  все сообщает,  и ничего
лишнего.  Рисунок на этой пачке сигарет для  кого-то  наверняка
сыграет  свою  роль.  Или песня -- сидишь ты вечером и слушаешь
Битлз.  И врубаешься, что песня написана именно для этого вече-
ра, об этом вечере. Разговариваешь ты с человеком, а она совер-
шенно точно попадает в нерв вашей беседы.  Можно даже не разго-
варивать,  а послушать, какие там будут песни дальше, и понять,
чем у вас все кончится.  Это просто многофункциональность.  Это
просто потенциал, который еще раз перевел себя в кинетику, стал
реальным действом. Просто из века в век, из года и год, изо дня
в день общую мировую идею мы переводим в форму за счет таланта.
Талант -- способ перевода.  А если говорить о  программе...  то
когда люди садятся играть в шахматы,  всем ясно,  что игра  так
или иначе кончится матом.  Или если ты сядешь играть с Каспаро-
вым,  проиграешь в любом случае. Это, казалось бы, детерминиро-
вано,  да, исход, результат, да. Но остаются подробности, ты же
сам решаешь, и он решает, какой пешечкой ходить.
     А для того чтобы перевести потенциал,  есть шахматы,  есть
коробка, и мы должны сыграть. Перевели все это, реализовали ку-
сок потенциала.  Все. Но для того чтобы игра шла, кто-то должен
играть белыми, кто-то черными, а иначе все перепутается. И поэ-
тому мы виноваты перед тем, кто вынужден быть плохим.
     Допустим, я хороший, считаю себя хорошим, добрым, честным,
умным вроде Кука.  Все правильно.  Но кто-то ведь  должен  быть
плохим в таком случае.  Иначе как, если все будут хорошими? Это
будет когда-нибудь. И это будет довольно страшно. Но будет.
     Мы виноваты  перед ними,  они виноваты перед нами.  Почему
понятие общей вины -- конечно, только поэтому.
     Надо добиться,  чтобы душа смогла говорить со всеми, чтобы
тебе было что-то дано.  Надо показать,  что у тебя чистые руки,
чтоб тебе можно было что-то вложить. Иначе тебе никто ничего не
вложит, потому что душа откажется, твоя же душа. Она тебя будет
сначала заставлять вымыть руки,  и только потом она тебе что-то
в них даст.  А ты всегда пытаешься что-то цапнуть,  она не дает
-- значит, ты цапаешь чужое, раз она тебе свое не дает. Это ес-
тественно.  Значит,  ты берешь чужое. А чужое в твоих руках ни-
когда не будет живым,  оно сразу мертвеет. Потому что ты только
часть своей души можешь нести вот так.  Живую воду.  А все  ос-
тальное,  что ты будешь где-то там черпать,  будет мертвая вода
из чужих рук.  Душа тебя сначала научит вымыть эти руки,  чтобы
ты был готовым к тому, что она тебе должна дать. И только через
страдание.  Это же очень мучительно осознать вдруг,  что  вроде
как я гитарист,  у меня ансамбль, мы там играем, у нас название
есть,  и нам свистят,  хлопают, а потом понять, что ты дерьмо в
общем-то еще. В принципе, понять -- это не обидно. Это ни в ко-
ем случае не обидно.  Это великая честь для человека -- понять,
что он дерьмо.

[Заглавная страница] [Биография] [Интервью] [Тексты песен] [Дискография ] [Статьи] [Музыка]


Свои впечатления о страничке вы можете изложить по адресу : dick.silver@usa.net